Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Здравствуй одиночество! Ты опять ко мне? приходи коль хочется, плакать при луне..Да сегодня плачется.Календарь не врет.Этот вечер значится ..ВСё наоборот..Ты начнёшь рассказывать., музыку , печаль.Весело обманывать грустную вуаль. Я не стану спрашивать и перебивать, буду только вежливо слушать, да кивать.Знаешь, ОДиночество всё уже прошшло...Приходи коль хочется.. Мне с тобой тепло!

Я все смогу. Я все сумею. Переживу. Переболею. Перекантуюсь. Перебьюсь. Но своего таки добьюсь. Не упаду. Не утону. Из грязи вырвусь. Я смогу. Перереву. Перестрадаю. И вновь улыбка засияет. Да, не легко. Не спорю, сложно. Но дальше жить вполне возможно.....
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:19 

Сколько стоит правда. О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
На одного из жителей Хаустона, прослушавшего целый ряд проповедей
Сэма Джонса, произвело особенное впечатление осуждение всяких сделок с
совестью и неправд всех цветов и оттенков.
Так повлияло это на него, и на такую плодородную почву упало зерно,
брошенное великим евангелистом, что этот самый житель Хаустона,
неоднократно грешивший до тех пор против правдивости, решил в одно
прекрасное утро начать жизнь сызнова и говорить правду во всех случаях,
больших и малых, ни на йоту не отступая от голой неприукрашенной истины.
Во время завтрака жена спросила его:
- Как ты находишь бисквит, Генри?
- Тяжеловат, - ответил он, - и не выпечен.
Жена выскочила из столовой, и он доел завтрак наедине с детьми.
Прежде Генри сказал бы:
- Бисквит очень хорош, душечка!
И все сошло бы хорошо.
Когда он позже выходил из калитки, к дому подъехала его богатая
старуха-тетка, любимчиком которой он всегда был. Она была завита,
напудрена и в корсете, чтобы казаться как можно моложе.
- О, Генри, - оскалила она зубы в глупейшей улыбке. - Как поживает
Элла и детки? Я бы зашла, но у меня такой ужасный вид сегодня, что мне
совсем нельзя показываться!
- Это верно, - сказал Генри, - вид у вас ужаснейший. Хорошо, что ваша
лошадь в шорах, а то она могла бы случайно увидеть вас, понести и сломать
вам шею.
Тетка свирепо взглянула на него и, не говоря ни слова, взялась за
вожжи.
Генри перевел это впоследствии в цифры и рассчитал, что каждое слово,
сказанное им тетке, обошлось ему в восемь тысяч долларов.

00:17 

Неудачный эксперемент.О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
В Техасе есть старый проповедник-негр, большой поклонник его
преподобия Сэма Джонса. В прошлое воскресенье он решил отказаться от
обычного увещевания чернокожих братьев и кинуться, очертя голову, в самую
гущу своей паствы по способу, столь успешно практикуемому знаменитым
евангелистом Джорджии. Когда вступительный гимн был пропет и собрание
прочло положенные молитвы, старый проповедник положил свои очки на библию
и сразу же бросился в атаку.
- Горячо любимые братья, - сказал он, - я проповедую вам уже больше
пяти лет, а милосердие божие так и не проникло в ваши беспокойные сердца.
Я никогда еще не видел худшей банды, чем это горячо любимое собрание. Вот,
например, Сэм Уадкинс на первой скамейке налево. Может кто-нибудь указать
мне более низкого, жульнического, продувного, грязного негра во всей
округе? Откуда те куриные перья, которые я увидел у него на заднем дворе
сегодня утром? Пусть брат Уадкинс встанет и ответит на это!
Брат Уадкинс сидел на скамье, вращал глазами и тяжело дышал. Но он
был застигнут врасплох и не мог дать ответа.
- А вот Эльдер Хоскинс, на правой стороне. Все знают, что это лживая,
беспомощная, налитая пивом бочка. Его содержит жена, стирая белье. Что
хорошего принесла ему кровь агнца? Он, должно быть, думает, что сможет
околачиваться вокруг чужих кухонь и в Новом Иерусалиме.
Эльдер Хоскинс, пришпоренный этими обвинениями, поднялся с места и
сказал:
- Это мне приводит на ум одну шутку. Не помню, чтобы я когда-нибудь
работал тридцать дней на починке дорог в Бастропском графстве за кражу
тюка хлопка.
- А кто работал? Кто работал? - возопил проповедник, надевая очки и
сверкая глазами на Эльдера. - Кто украл этот хлопок? Заткни свой рот,
негр, не то я спущусь вниз и раскрою его так, что шире некуда. А вон сидит
мисс Джинни Симпсон. Поглядите, как она разрядилась! Поглядите на ее
желтые башмаки, да на страусовые перья, да на шелковую кофту, да на белые
перчатки. Откуда она берет деньги на все это? Она нигде не работает. Но
господь видит эту суетную неряху, и он бросит ее в кипящую серу и в
смердящий кладезь
Мисс Симпсон поднялась, и каждое из ее страусовых перьев дрожало от
негодования.
- Старая, лживая, черномазая морда - ты! - сказала она. - Ты, что ли,
платишь за мои тряпки? Может, ты скажешь всему собранию, кто вчера утром
передал через забор огромный букет и жбан с сидром Лиззи Джаксон, когда ее
старик ушел на работу?
- Ты лжешь, ехидная, низкая, шпионская дщерь диавола! Я был у себя
дома, погруженный в молитву за порочных братьев и сестер во Христе. Я
сейчас спущусь вниз и заткну тебе рот, если ты не закроешь его! Вы все
обречены геенне огненной! Вы все до единого - только грязные отбросы
земли! Я вижу отсюда Билла Роджерса, который, как известно, налил свинцом
кости для того, чтобы играть наверняка, и который не тратит ни единого
цента на прокорм своей семьи. Господь скоро переломает ему все ребра!
Праведный суд духа святого скоро притянет его к ответу!
Билл Роджерс поднялся с места и заложил большие пальцы рук за
жилетку.
- Я мог бы назвать, - сказал он, - некоторых игроков, которых выгнали
с фермы полковника Янси за игру краплеными картами - если бы захотел.
- Вот это уж ложь! - сказал проповедник, захлопывая библию и
засучивая рукава. - Берегись, Билл Роджерс, я сейчас спущусь к тебе!
Проповедник слез с кафедры и направился к Биллу, но мисс Симпсон
успела по дороге запустить пальцы в шерсть на его голове, а Сэм Уадкинс и
Эльдер Хоскинс не замедлили придти к ней на помощь. Затем вступили
остальные братья и сестры. И летающие во все стороны книги гимнов, вместе
с треском разрываемых одежд, красноречиво засвидетельствовали, что
свойственный Сэму Джонсу стиль проповедей именно к этому приходу подходит
мало.

01:24 

ВЗДОХ ОБЛЕГЧЕНИЯ О.Генри....

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Джентльмен из Хаустона, стоящий сотни тысяч и живущий на одиннадцать
долларов в неделю, спокойно сидел в своей конторе несколько дней тому
назад, как вдруг вошел человек самого отчаянного вида и осторожно прикрыл
за собой дверь. У посетителя было лицо типичного негодяя, а в руке он
чрезвычайно бережно держал продолговатый четырехугольный сверток.
- Что вам угодно? - справился капиталист.
- Мне угодно денег, - прошипел незнакомец. - Я умираю от голода, в то
время, как вы катаетесь в миллионах. Видите этот пакетец? Знаете, что в
нем содержится?
Богач выскочил из-за стола, бледный от ужаса.
- Нет, нет! - вырвалось у него. - Не может быть, чтобы вы были так
жестоки, так бессердечны!
- Этот пакет, - продолжал отчаянный человек, - содержит количество
динамита, достаточное - если уронить его на пол - чтобы превратить все
здание в бесформенную груду развалин.
- Только и всего? - сказал капиталист, опускаясь в свое кресло и со
вздохом облегчения подымая выпущенную им из рук газету. - Вы даже не
представляете, как вы меня перепугали. Я думал, что это слиток золота и
что вы хотите под него денег!

12:14 

Почему кондукторы необщительны?О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Трамвайных кондукторов бестактная публика часто выводит из себя; но
им запрещено возражать и тем более облегчать свою душу. Вот рассказ одного
из кондукторов о случае, имевшем место несколько дней назад.
В числе пассажиров - а вагон был переполнен - находилась чрезвычайно
изящно одетая дама с маленьким мальчиком.
- Кондуктор, - сказала она томно, - дайте мне знать, когда будет
Роу-Стрит.
Когда вагон поровнялся с этой улицей, кондуктор дернул веревку звонка
и остановил вагон.
- Роу-Стрит, сэр, - сказал он, проталкиваясь ближе, чтобы помочь даме
выйти.
Дама поставила маленького мальчика на колени и указала ему в окно на
дощечку с названием улицы, прикрепленную к забору.
- Посмотри, Фредди, - сказала она, - вот эта высокая прямая буква со
смешной завитушкой вверху - "Р". Постарайся запомнить. Можете пускать
вагон, кондуктор. Мы выходим на Грэй-Стрит.

23:46 

Военная хитрость

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
- Как я удерживаю Джона дома по вечерам? - сказала хаустонская дама
своей подруге. - Видишь ли, я однажды по вдохновению придумала способ - и
он прекрасно действует до сих пор. Джон ежедневно уходил из дому после
ужина и возвращался не раньше 10-11 часов. В один прекрасный вечер он
ушел, как всегда, но пройдя несколько кварталов, заметил, что забыл взять
зонтик, и вернулся за ним. Я сидела и читала в гостиной, и он, подойдя
сзади на цыпочках, закрыл мне руками глаза. Джон ожидал, вероятно, что я
перепугаюсь, но я только спросила тихо:
- Это ты, Том?
С тех пор Джон все вечера проводит дома.

12:16 

Уменье хранить секрет.О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Пора положить конец распространению старой шутки о том, что женщины
не умеют хранить секреты. Ни в чем черная неблагодарность мужчин к
прекрасному полу не проявилась так ярко, как в распространении этой
клеветы. Где бы и когда бы человек, считающий себя наделенным чувством
юмора, ни вернулся к этой более древней, чем сам мир, теме, которой его
братья-мужчины считают своим священным долгом аплодировать, на лице
женщины появляется странная, непостижимая, полная жалости, усмешка,
понятная лишь очень немногим из мужчин.
Правда в том, что только женщины и умеют хранить секреты. Одному богу
понятна та изумительная сила, с какой девяносто девять из ста замужних
женщин ухитряются скрыть от всего прочего мира, что они связали себя с
существом, недостойным их чистой и полной самопожертвования любви к нему.
Женщина может шепнуть соседке, что миссис Джонс уже второй раз
перелицовывает свое старое шелковое платье, но если в ее груди есть
что-либо, касающееся любимого ею человека, сами боги не вырвут это оттуда.
Слабый мужчина заглядывает в чашу с вином - и смотрите: вот он уже
выболтал свои сокровеннейшие мысли развесившему уши случайному встречному!
Женщина может щебетать о погоде и глядеть своими детскими глазами в очи
хитрейшего из дипломатов, без труда пряча в это время в своей груди
важнейшие государственные тайны.
Адам был праотцом болтунов, первым из сплетников - и нам нечего им
гордиться. Под грезящим, взывающим к нему взглядом Евы - той, что была
создана для его удобства и удовольствия - в ту самую минуту, когда она
стояла рядом с ним, любящая, и юная, и прекрасная, как весенняя луна, он,
жалкий приживальщик, сказал:
- Женщина дала мне, и я вкусил!
Этот отвратительный поступок нашего прародителя не может быть извинен
ни одним джентльменом, знающим свой долг по отношению к леди!
Поведение Адама должно было бы привести к исключению его имени из
списков каждого порядочного клуба страны. И тем не менее, с того дня
женщина идет рука об руку с мужчиной - верная, преданная и готовая на все
жертвы ради него. Она скрывает от света его жалкие пороки, она
перетолковывает в обратную сторону его позорные проступки и - главное -
она молчит... когда одного слова достаточно, чтобы пронзить его дутое
величие и обратить его в смятую тряпку!
А мужчина говорит, что женщина не умеет держать секретов!
Пусть он будет благодарен, что она умеет их держать - иначе бы все
воробьи на крышах чирикали про его ничтожество!

23:53 

Кое-что для ребёночка. О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Это всего только легкий диссонанс в радостной праздничной музыке.
Минорная нотка под пальцами Рока, скользнувшими по клавишам, в то время,
как рождественские славословия и песни наполняют весельем святочные дни.
Журналист из "Техасской Почты" стоял вчера в одном из крупнейших
мануфактурных и галантерейных магазинов на Мейн-Стрит, наблюдая за толпой
разодетых покупателей, главным образом, дам, рывшихся в предпраздничных
безделушках и предметах для подарков.
Но вот маленькая, тоненькая, бледненькая девочка робко пролезла к
прилавку сквозь осадившую его толпу. Она была в слишком холодном для
рождества пальтишке, а ее сношенные башмачки были сплошь в заплатках.
Она оглядывалась с видом наполовину печальным, наполовину испуганным.
Приказчик заметил ее и подошел.
- Ну, чего тебе? - спросил он, пожалуй, слишком резко.
- Пожалуйста, сэр, - ответила тоненьким голоском девочка, - мама дала
мне десять центов, чтобы купить кое-что для ребеночка.
- Кое-что для ребеночка, на десятицентовик? Рождественский подарок,
а? А не находишь ли ты, что тебе лучше сбегать за угол, в игрушечный
магазин? У нас этих вещей нету. Тебе нужно жестяную лошадку, или мячик,
или паяца на веревочке, верно ведь?
- Пожалуйста, сэр, мама сказала, чтобы я зашла сюда. Ребеночка уже
нет с нами, сэр. Мама велела мне купить - на... десять... центов... крепа,
сэр, пожалуйста!

12:15 

Памятник сладкого детства

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Он был стар и слаб, и песок в часах его жизни почти истек. Он
двигался неверными шагами вдоль одной из самых фешенебельных улиц
Хаустона. Он оставил город двадцать лет тому назад, когда последний был
немногим больше влачащей полунищее существование деревни, и теперь, устав
странствовать по свету и полный мучительного желания поглядеть еще раз на
места, где протекало его детство, он вернулся и нашел, что шумный деловой
город вырос на месте дома его предков. Он тщетно искал какой-нибудь
знакомый предмет, могущий напомнить ему минувшие дни. Все изменилось. Там,
где стояла хижина его отца, высились стены стройного небоскреба; пустырь,
где он играл ребенком, был застроен современными зданиями. По обе
@стороны расстилались великолепные лужайки, подбегавшие к роскошным
особнякам.
Внезапно, с радостным криком, он бросился вперед с удвоенной
энергией. Он увидел перед собой - нетронутый рукой человека и неизменимый
временем - старый знакомый предмет, вокруг которого он бегал и играл
ребенком. Он простер руки и кинулся к нему с глубоким вздохом
удовлетворенности.
Позже его нашли спящим с тихой улыбкой на лице на старой мусорной
куче посередине улицы - единственном памятнике его сладкого детства!

12:17 

Единственное утешение.О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Завтрак был кончен, и Адам вернулся к своей постоянной работе:
наклеиванию ярлыков с именами на клетки, в которых сидели звери.
Ева взяла на руку попугая и сказала ему:
- Дело было так. Он устроил целый скандал по поводу пирога, который
был к завтраку...
- А что ты сказала? - спросил попугай.
- Я сказала, что у меня есть во всем этом одно утешение: он не может
ткнуть мне в глаза, что у его матери пирог всегда выходил лучше!

00:22 

Она убедилась! О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Хаустон - то самое место, где живет некая молодая особа, засыпанная
по горло дарами богини Фортуны. Она прелестна с виду, блестяща, остра и
обладает тем грациозным очарованием, не поддающимся описанию, но
совершенно неотразимым, которое обычно называют личным магнетизмом.
Как ни одинока она в этом огромном мире и как ни преисполнена
достоинств наружных и внутренних, однако, она - не пустая порхающая
бабочка, и лесть бесчисленных вздыхателей не вскружила ей головы.
У нее есть близкий друг - молодая девушка, простая с виду, но
наделенная тонким практическим умом - к которой она обычно и прибегает,
как к мудрой советчице и наставнице, когда дело касается запутанных
жизненных проблем.
Однажды она сказала Марианне - этой самой умной подруге:
- Как бы мне хотелось узнать, кто из моих льстивых поклонников честен
и правдив в своих комплиментах! Мужчины ужасные обманщики, и они всегда
расточают мне такие безоговорочные похвалы и произносят такие сладкие
речи, что я так и не знаю, кто из них говорит честно и искренно - и,
вообще, говорит ли честно и искренно хоть один из них!
- Я укажу тебе путь, - сказала Марианна. - В следующий раз, когда у
тебя будут гости, продекламируй что-нибудь драматическое и потом скажи
мне, как отзовется об этой попытке каждый из них.
Юной леди очень понравилась эта идея, и в ближайшую пятницу, когда с
полдюжины молодых людей собрались вечером в ее гостиной, она вызвалась
что-нибудь продекламировать.
У нее не было ни малейшего драматического дарования. Но она встала и
дочитала до самого конца длинную поэму с массой жестов, вращением глаз и
прижиманием рук к сердцу. Она проделала это очень скверно, обнаружив
полное незнание правил дикции и экспрессии.
Позже ее подруга Марианна справилась у нее, как была встречена ее
попытка.
- Ах, - сказала та, - они все столпились вокруг меня и, казалось,
были восхищены до последней степени. Том и Генри, и Джим, и Чарли - все
были в восторге. Они сказали, что Мэри Андерсен не может и сравниться со
мной. Они говорили, что никогда в жизни не слышали такой степени
драматизма и чувства!
- Все до одного хвалили тебя? - спросила Марианна.
- За одним исключением. Мистер Джудсон откинулся в кресле и ни разу
не аплодировал. Когда я закончила, он сказал мне, что боится, что мое
драматическое дарование очень невелико.
- Теперь, - спросила Марианна, - ты знаешь, кто из них правдив и
искренен?
- Еще бы! - сказала прекрасная девушка, и глаза ее блеснули
энтузиазмом. - Испытание было как нельзя более удачным. Я ненавижу этого
гадкого Джудсона и намерена немедленно начать готовиться к сцене!

01:05 

Поразительный опыт мыслей

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Как ужасно было бы жить, если бы мы умели читать в мыслях друг друга!
Можно с уверенностью сказать, что при таком положении вещей люди думали бы
не иначе, как шепотом!
В качестве примера этому можно привести случай, имевший место в
Хаустоне. Несколько месяцев тому назад очаровательная юная леди посетила
наш город и дала ряд публичных сеансов чтения мыслей, проявив в этом
отношении настоящие чудеса. Она легко разгадывала мысли любого из
присутствовавших, находила спрятанный предмет после того, как брала за
руку человека, его спрятавшего, и читала фразы, написанные на маленьких
клочках бумаги людьми, отстоявшими от нее на значительном расстоянии.
Один из молодых людей Хаустона влюбился в нее, и после
продолжительного ухаживания дело кончилось браком. Они занялись домашним
хозяйством и некоторое время были счастливейшими из смертных.
В один прекрасный вечер они сидели на веранде своего домика, держа
друг друга за руки, охваченные тем чувством близости и взаимного
понимания, которое может дать только разделенная любовь. Вдруг она
вскочила на ноги и сшибла его с веранды огромным цветочным горшком. Он
поднялся в полнейшем изумлении, с чудовищной шишкой на голове, и попросил
ее - если ей не трудно - дать объяснения.
- Тебе не удастся одурачить меня, - сказала она, сверкая глазами. -
Ты думал сейчас о рыжеволосой девушке по имени Мод с золотой коронкой на
одном из передних зубов, одетой в легкую розовую кофточку и черную
шелковую юбку. Ты представлял ее стоящей на Руск-Авеню под кедровым
деревом, и жующей гуммипепсин, и называющей тебя "душечкой", и играющей
твоей часовой цепочкой, и чувствующей, как твоя рука обвивает ее талию, и
говорящей: - Ах, Джордж, дай же мне перевести дыхание! - в то время, как
мать никак не дозовется ее ужинать. Пожалуйста, не отрицай этого! И не
являйся на порог дома прежде, чем заставишь себя думать о чем-нибудь
лучшем!
Тут входная дверь захлопнулась, и Джордж остался наедине с разбитым
цветочным горшком.

00:27 

Справедливая вспышка. О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Он источал запах джина и его бакенбарды походили на цилиндрики
музыкального ящичка. Он вошел вчера в игрушечный магазин на главной улице
города и с убитым видом прислонился к прилавку.
- читать дальше

01:32 

Притча об Х-Луче

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
И случилось так, что Некто с Катодным Лучом обходил страну и
показывал одним людям, за приличное вознаграждение, содержимое голов
других людей и то, о чем они думают. И он ни разу не сделал ошибки.
И в одном из городов жил человек по имени Рюбен и дева по имени Руфь.
И оба они любили друг друга и вскоре должны были стать мужем и женой.
И Рюбен пришел к Некоему и заказал у него за плату снимок с головы
Руфи, чтобы узнать, кого в действительности она любит.
И позже пришла Руфь и также заказала Некоему, чтобы он узнал, кого в
действительности любит Рюбен.
И Некто сделал так, как они просили, и получил два хороших негатива.
Тем временем Рюбен и Руфь признались друг другу в том, что они
сделали, и на следующий день они пришли рука об руку, чтобы Некто дал им
ответ. И он, увидев их, написал каждое из имен на отдельном клочке бумаги
и дал им их в руки.
- На этих клочках бумаги, - сказал Некто, - вы найдете имена тех,
кого каждый из вас любит в действительности, как это обнаружено моим
чудесным Катодным Лучом.
И человек и дева взглянули на клочки бумаги и увидели, что на одном
написано: "Рюбен", а на другом: "Руфь", и были они преисполнены радостью и
счастьем, и ушли, обнимая друг друга.
Но Некто с Лучом забыл им сказать, что сделанные им снимки
показывали, что голова Рюбена была полна глубокой и неувядающей любовью к
Рюбену, а голова Руфи - глубокой и неувядающей любовью к Руфи.
Мораль этой притчи в том, что владелец Луча, по-видимому, хорошо знал
свое дело.

01:12 

ЕГо единственный шанс.О.Генри..до чего же люди доходят(((

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
На прошлой неделе труппа, делающая турне с пьесой "Громовержцы", дала
в Хаустоне два спектакля - дневной и вечерний. На последним видный
политический деятель Хаустона занял одно из мест в самом первом ряду. В
руках он держал блестящий черный шелковый цилиндр и казался в страшно
напряженном состоянии: так и ерзал в кресле, держа цилиндр перед собой
обеими руками. Один из его приятелей, сидевший как раз сзади, наклонился к
нему и справился о причинах такой возбужденности.
- Я скажу вам, Билл, - ответил политический деятель конфиденциальным
шепотом, - в чем собственно дело. Я уже десять лет принимаю участие в
политической жизни и меня за это время столько раз оклеветывали,
обкладывали, смешивали с грязью и называли крепкими именами, что я
подумал, что хорошо было бы, если бы ко мне хоть один раз прежде, чем я
умру, обратились приличным образом - а нынче кажется, представляется
единственная возможность к этому. Сегодня в одном из антрактов состоится
сеанс престидижитатора, и профессор черной магии, конечно, спустится в
публику и скажет: - "Не будет ли кто-либо из джентльменов так любезен, что
одолжит мне шляпу?" Тогда я встану и протяну ему свою - и после этого я
@буду чувствовать себя хорошо целую неделю. Меня уже столько лет
никто не называл джентльменом! Боюсь только, что разрыдаюсь, пока он будет
брать у меня цилиндр... А теперь, извините, я должен быть наготове, чтобы
кто-нибудь не опередил меня. Я отсюда вижу одного из гласных города со
старым котелком в руке - и готов держать пари, что он здесь с этой же
целью!

00:25 

Трусиха

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Шар луны под звездным абажуром
Озарял уснувший городок.
Шли, смеясь, по набережной хмурой
Парень со спортивною фигурой
И девчонка - хрупкий стебелек.

Видно, распалясь от разговора,
Парень, между прочим, рассказал,
Как однажды в бурю ради спора
Он морской залив переплывал,

Как боролся с дьявольским теченьем,
Как швыряла молнии гроза.
И она смотрела с восхищеньем
В смелые, горячие глаза...

А потом, вздохнув, сказала тихо:
- Я бы там от страха умерла.
Знаешь, я ужасная трусиха,
Ни за что б в грозу не поплыла!

Парень улыбнулся снисходительно,
Притянул девчонку не спеша
И сказал:- Ты просто восхитительна,
Ах ты, воробьиная душа!

Подбородок пальцем ей приподнял
И поцеловал. Качался мост,
Ветер пел... И для нее сегодня
Мир был сплошь из музыки и звезд!

Так в ночи по набережной хмурой
Шли вдвоем сквозь спящий городок
Парень со спортивною фигурой
И девчонка - хрупкий стебелек.

А когда, пройдя полоску света,
В тень акаций дремлющих вошли,
Два плечистых темных силуэта
Выросли вдруг как из-под земли.

Первый хрипло буркнул:- Стоп, цыпленки!
Путь закрыт, и никаких гвоздей!
Кольца, серьги, часики, деньжонки -
Все, что есть,- на бочку, и живей!

А второй, пуская дым в усы,
Наблюдал, как, от волненья бурый,
Парень со спортивною фигурой
Стал спеша отстегивать часы.

И, довольный, видимо, успехом,
Рыжеусый хмыкнул:- Эй, коза!
Что надулась?! - И берет со смехом
Натянул девчонке на глаза.

Дальше было все как взрыв гранаты:
Девушка беретик сорвала
И словами:- Мразь! Фашист проклятый!-
Как огнем детину обожгла.

- Комсомол пугаешь? Врешь, подонок!
Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь!-
Голос рвется, яростен и звонок:
- Нож в кармане? Мне плевать на нож!

За убийство - стенка ожидает.
Ну, а коль от раны упаду,
То запомни: выживу, узнаю!
Где б ты ни был, все равно найду!

И глаза в глаза взглянула твердо.
Тот смешался:- Ладно... тише, гром...-
А второй промямлил:- Ну их к черту! -
И фигуры скрылись за углом.

Лунный диск, на млечную дорогу
Выбравшись, шагал наискосок
И смотрел задумчиво и строго
Сверху вниз на спящий городок,

Где без слов по набережной хмурой
Шли, чуть слышно гравием шурша,
Парень со спортивною фигурой
И девчонка - слабая натура,
"Трус" и "воробьиная душа".

13:10 

Древнее свидание

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
ДРЕВНЕЕ СВИДАНИЕ
В далекую эру родной земли,
Когда наши древние прародители
Ходили в нарядах пещерных жителей,
То дальше инстинктов они не шли,

А мир красотой полыхал такою,
Что было немыслимо совместить
Дикое варварство с красотою,
Кто-то должен был победить.

И вот, когда буйствовала весна
И в небо взвивалась заря крылатая,
К берегу тихо пришла она —
Статная, смуглая и косматая.

И так клокотала земля вокруг
В щебете, в радостной невесомости,
Что дева склонилась к воде и вдруг
Смутилась собственной обнаженности.

Шкуру медвежью с плеча сняла,
Кроила, мучилась, примеряла,
Тут припустила, там забрала,
Надела, взглянула и замерла:
Ну, словно бы сразу другою стала!

Волосы взбила над головой.
На шею повесила, как игрушку,
Большую радужную ракушку
И чисто умылась в воде речной.

И тут, волосат и могуч, как лев,
Парень шагнул из глуши зеленой,
Увидел подругу и, онемев,
Даже зажмурился, потрясенный.

Она же, взглянув на него несмело,
Не рявкнула весело в тишине
И даже не треснула по спине,
А, нежно потупившись, покраснела...

Что-то неясное совершалось...
Он мозг неподатливый напрягал,
Затылок поскребывал и не знал,
Что это женственность зарождалась!

Но вот в ослепительном озаренье
Он быстро вскарабкался на курган,
Сорвал золотой, как рассвет, тюльпан
И положил на ее колени!

И, что-то теряя привычно-злое,
Не бросился к ней без тепла сердец,
Как сделали б дед его и отец,
А мягко погладил ее рукою.

Затем, что-то ласковое ворча,
Впервые не дик и совсем не груб,
Коснулся губами ее плеча
И в изумленье раскрытых губ...

Она пораженно взволновалась,
Заплакала, радостно засмеялась,
Прижалась к нему и не знала, смеясь,
Что это на свете любовь родилась!

00:41 

Они студентами были

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Они студентами были

Они студентами были.
Они друг друга любили.
Комната в восемь метров - чем не семейный дом?!
Готовясь порой к зачетам,
Над книгою или блокнотом
Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем.

Она легко уставала,
И если вдруг засыпала,
Он мыл под краном посуду и комнату подметал.
Потом, не шуметь стараясь
И взглядов косых стесняясь,
Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал.

Но кто соседок обманет -
Тот магом, пожалуй, станет.
Жужжал над кастрюльным паром
их дружный осиный рой.
Ее называли лентяйкой,
Его ехидно хозяйкой,
Вздыхали, что парень - тряпка и у жены под
пятой.

Нередко вот так часами
Трескучими голосами
Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь.
И хоть за любовь стояли,
Но вряд ли они понимали,
Что, может, такой и бывает истинная любовь!

Они инженерами стали.
Шли годы без ссор и печали.
Но счастье - капризная штука, нестойка
порой, как дым.
После собранья, в субботу,
Вернувшись домой с работы,
Однажды жену застал он целующейся с другим.

Нет в мире острее боли.
Умер бы лучше, что ли!
С минуту в дверях стоял он, уставя
в пространство взгляд.
Не выслушал объяснений,
Не стал выяснять отношений,
Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул
назад...
С неделю кухня гудела:
"Скажите, какой Отелло!
Ну целовалась, ошиблась... немного взыграла
кровь!
А он не простил".- "Слыхали?"-
Мещане! Они и не знали,
Что, может, такой и бывает истинная любовь!

* * * * *
"Сатана"

Ей было двенадцать, тринадцать - ему.
Им бы дружить всегда.
Но люди понять не мог

23:52 

Последний лист О.Генри

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!

И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию».

Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси – уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.

Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу.

Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.

– У нее один шанс… ну, скажем, против десяти, – сказал он, стряхивая ртуть в термометре. – И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?

– Ей… ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.

– Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?

– Мужчины? – переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. – Неужели мужчина стоит… Да нет, доктор, ничего подобного нет.

– Ну, тогда она просто ослабла, – решил доктор. – Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.

После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.

Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала – считала в обратном порядке.

– Двенадцать, – произнесла она, и немного погодя: – одиннадцать, – а потом: – «десять» и «девять», а потом: – «восемь» и «семь» – почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

– Что там такое, милая? – спросила Сью.

– Шесть, – едва слышно ответила Джонси. – Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

– Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

– Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?

– Первый раз слышу такую глупость! – с великолепным презрением отпарировала Сью. – Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.

– Вина тебе покупать больше не надо, – отвечала Джонси, пристально глядя в окно. – Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.

– Джонси, милая, – сказала Сью, наклоняясь над ней, – обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.

– Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? – холодно спросила Джонси.

– Мне бы хотелось посидеть с тобой, – сказала Сью. – А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.

– Скажи мне, когда кончишь, – закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, – потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, – лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

– Постарайся уснуть, – сказала Сью. – Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

– Что! – кричал он. – Возможна ли такая глупость – умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!

– Она очень больна и слаба, – сказала Сью, – и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, – если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик… противный старый болтунишка.

– Вот настоящая женщина! – закричал Берман. – Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.

– Подними ее, я хочу посмотреть, – шепотом скомандовала Джонси.

Сью устало повиновалась.

И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща – последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

– Это последний, – сказала Джонси. – Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.

– Да бог с тобой! – сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке.

– Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?

Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.

День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.

Лист плюща все еще оставался на месте.

Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.

– Я была скверной девчонкой, Сьюди, – сказала Джонси. – Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном… Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.

Часом позже она сказала:

– Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.

Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.

– Шансы равные, – сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. – При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.

На другой день доктор сказал Сью:

– Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход – и больше ничего не нужно.

В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой – вместе с подушкой.

– Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, – начала она. – Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

13:34 

Сатана

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Ей было двенадцать, тринадцать - ему.
Им бы дружить всегда.
Но люди понять не могли: почему
Такая у них вражда?!

Он звал ее Бомбою и весной
Обстреливал снегом талым.
Она в ответ его Сатаной,
Скелетом и Зубоскалом.

Когда он стекло мячом разбивал,
Она его уличала.
А он ей на косы жуков сажал,
Совал ей лягушек и хохотал,
Когда она верещала.

Ей было пятнадцать, шестнадцать - ему,
Но он не менялся никак.
И все уже знали давно, почему
Он ей не сосед, а враг.

Он Бомбой ее по-прежнему звал,
Вгонял насмешками в дрожь.
И только снегом уже не швырял
И диких не корчил рож.

Выйдет порой из подъезда она,
Привычно глянет на крышу,
Где свист, где турманов кружит волна,
И даже сморщится:- У, Сатана!
Как я тебя ненавижу!

А если праздник приходит в дом,
Она нет-нет и шепнет за столом:
- Ах, как это славно, право, что он
К нам в гости не приглашен!

И мама, ставя на стол пироги,
Скажет дочке своей:
- Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,
Зачем нам твои враги?!

Ей девятнадцать. Двадцать - ему.
Они студенты уже.
Но тот же холод на их этаже,
Недругам мир ни к чему.

Теперь он Бомбой ее не звал,
Не корчил, как в детстве, рожи,
А тетей Химией величал,
И тетей Колбою тоже.

Она же, гневом своим полна,
Привычкам не изменяла:
И так же сердилась:- У, Сатана! -
И так же его презирала.

Был вечер, и пахло в садах весной.
Дрожала звезда, мигая...
Шел паренек с девчонкой одной,
Домой ее провожая.

Он не был с ней даже знаком почти,
Просто шумел карнавал,
Просто было им по пути,
Девчонка боялась домой идти,
И он ее провожал.

Потом, когда в полночь взошла луна,
Свистя, возвращался назад.
И вдруг возле дома:- Стой, Сатана!
Стой, тебе говорят!

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?
Значит, встречаешься с ней?!
С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!
Не смей! Ты слышишь? Не смей!

Даже не спрашивай почему! -
Сердито шагнула ближе
И вдруг, заплакав, прижалась к нему:
- Мой! Не отдам, не отдам никому!
Как я тебя ненавижу!

00:24 

Гостья

ей просто нравилось, чтобы люди думали о ней плохо. а на самом деле она была мягкой, как зефир. ©Фэнни Флегг
Гостья

Проект был сложным. Он не удавался.
И архитектор с напряженным лбом
Считал, курил, вздыхал и чертыхался,
Склонясь над непокорным чертежом.

Но в дверь вдруг постучали. И соседка,
Студентка, что за стенкою жила,
Алея ярче, чем ее жакетка,
Сказала быстро: "Здрасьте". И вошла.

Вздохнула, села в кресло, помолчала,
Потом сказала, щурясь от огня:
- Вы старше, вы поопытней меня...
Я за советом... Я к вам прямо с бала...

У нас был вечер песни и весны,
И два студента в этой пестрой вьюге,
Не ведая, конечно, друг о друге,
Сказали мне о том, что влюблены.

Но для чужой души рентгена нет,
Я очень вашим мненьем дорожу.
Кому мне верить? Дайте мне совет.
Сейчас я вам о каждом расскажу.

Но, видно, он не принял разговора:
Отбросил циркуль, опрокинул тушь
И, глядя ей в наивные озера,
Сказал сердито:- Ерунда и чушь!

Мы не на рынке и не в магазине!
Совет вам нужен? Вот вам мой совет:
Обоим завтра отвечайте "нет!",
Затем, что чувства нет здесь и в помине!

А вот когда полюбите всерьез,
Поймете сами, если час пробьет.
Душа ответит на любой вопрос.
А он все сам заметит и поймет!

Окончив речь уверенно и веско,
Он был немало удивлен, когда
Она, вскочив вдруг, выпалила резко:
- Все сам заметит? Чушь и ерунда!

Слегка оторопев от этих слов,
Он повернулся было для отпора,
Но встретил не наивные озера,
А пару злых, отточенных клинков.

- Он сам поймет? Вы так сейчас сказали?
А если у него судачья кровь?
А если там, где у людей любовь,
Здесь лишь проекты, балки и детали?

Он все поймет? А если он плевал,
Что в чьем-то сердце то огонь, то дрожь?
А если он не человек - чертеж?!
Сухой пунктир! Бездушный интеграл?!

На миг он замер, к полу пригвожден,
Затем, потупясь, вспыхнул почему-то.
Она же, всхлипнув, повернулась круто
И, хлопнув дверью, выбежала вон.

Весенний ветер в форточку ворвался
Гудел, кружил, бумагами шуршал...
А у стола "бездушный интеграл",
Закрыв глаза, счастливо улыбался...остья

сломалась я

главная